С 4 по 10 октября, ровно накануне очередного запрета на массовые мероприятия, в Русском драматическом театре Удмуртии состоялась режиссёрская лаборатория «Театральная молодёжка».

Тест на совместимость

В работе лаборатории приняли участие пять молодых режиссёров (выпускников московского ГИТИСа и петербургского РГИСИ) и вся труппа театра. Всего за пять дней творческие команды с нуля создали мир своих спектаклей, попытались пробиться к смыслам, которые важно проговорить на современной театральной сцене. Драматургию тоже выбрали современную – от Даны Сидерос и Ярославы Пулинович до Кати Гузёмы, ижевчанки, пьесы которой в последние годы ставят в разных городах страны.

Для театра лаборатория – возможность познакомиться с новыми режиссёрами не «по резюме», а на деле, в рабочем процессе. Найти новые для себя тексты и сразу же проверить их на публике (после показа каждого эскиза зрители делились своими впечатлениями и соображениями, и не раз звучало: «Было бы здорово, чтобы такой спектакль появился в репертуаре театра»). Для Русского драмтеатра молодёжная лаборатория сейчас особенно нужна: в конце 2022 года он должен прирасти ТЮЗом, Театром юного зрителя, и в театре уточняют, что новую сцену видят в первую очередь как площадку для острых тем, экспериментальных форм, честного диалога с молодым зрителем. Лаборатория – своеобразная притирка: как актёры нашей труппы чувствуют себя в современной драме, готовы ли они идти за молодыми режиссёрами, не фальшивят ли в нарочито игровой или гиперреалистичной стилистике (ответ – нет!), интересно ли самим молодым режиссёрам поработать в Ижевске, с этими артистами, и готова ли наша публика (в первую очередь молодёжная, но не только) погружаться в темы, которые волнуют драматургов и режиссёров XXI века.

Нынешняя «Театральная молодёжка» – уже третья режиссёрская лаборатория. На первых двух театр «нашёл» молодых режиссёров Дмитрия Удовиченко, который поставил здесь два спектакля по пьесам Мартина МакДонаха (в их числе неординарный «Человек-подушка»), Ираду Гезалову, Олега Молитвина, Максима Соколова. По итогам лаборатории 2021 года наверняка возникнут новые творческие связи.

Таня уже не плачет

Среди пяти эскизов один стоит особняком. «Вся правда о моём отце» по пьесе ижевского драматурга Екатерины Гузёмы, одной из ярких представительниц уральской драматургии – даже не эскиз (то есть набросок, представление о будущем спектакле по одной-двум сценам), а фактически готовый спектакль. В анонсе его сравнили, ни много ни мало, с «Гамлетом»: здесь тоже звучит тема мести и прощения, и есть своя дилемма «быть или не быть».

Над этим спектаклем работал Алексей Губкин – уроженец Ижевска, выпускник ГИТИСа, ученик Дмитрия Крымова и Евгения Каменьковича, актёр и режиссёр московского Театра.doc. «Вся правда о моём отце» – моноспектакль. Возможно, это самый сложный театральный жанр: один актёр должен держать внимание всего зала, вести зрителей за собой, заставлять переживать и думать. Единственную роль играет Александра Олвина – это её дебют на сцене Русского драмтеатра. Центральная тема спектакля – как семейное насилие отражается на детях, какими страшными побегами прорастает.

Не только в психотерапии, но и в публицистике сейчас используется словосочетание «дисфункциональная семья». В такой семье у каждого свои цели и ценности, муж и жена не поддерживают друг друга, нет тёплых отношений с пожилыми родственниками, и никого в семье нет на стороне детей, ненужных, нелюбимых. Это выматывающее всех сосуществование по сути чужих друг другу людей, связанных созависимостью и материальными цепями (жене или мужу просто некуда уйти из опостылевшего дома, нет денег снять отдельное жильё, а может быть, нет эмоциональных ресурсов). В дисфункциональных семьях обычное дело семейное насилие: когда муж (чаще всего, именно он) осознаёт, что жена никуда не денется, что она зависима от него, он приходит к выводу, что может безнаказанно вымещать на ней всю свою неудовлетворённость жизнью, трансформировавшуюся в агрессию неуверенность.

В такой семье и выросла Таня, героиня пьесы Екатерины Гузёмы «Вся правда о моём отце». Тане 16, она искалечена многолетней нелюбовью, ненужностью, нереализованной потребностью любить и быть любимой. Она хладнокровно, почти со смешком рассказывает историю своей жизни, своей семьи – умело скрывает за показным подростковым равнодушием острую, горячую боль. Тихие, интимные по интонации признания сменяются настоящим стендапом (в спектакле в эти момент в руках героини появляется микрофон, тон становится почти репризным, актёрским, «на публику»). Один домашний кошмар наматывается на другой. «Жаль», – говорит муж, узнав, что жена беременна девочкой. Он хотел мальчика. Только мальчика, потому что девочки – это что-то второразрядное, не совсем полноценное, не продолжающее его самого (считается, что такое отношение к дочерям бывает только в арабских странах, но сегодня социологи и психологи разрушают этот стереотип). Родившуюся дочь он не может и не хочет любить, а заодно перестаёт любить жену. Он страшно пьёт и бьёт жену. Пьёт и бьёт. И снова, и снова. В кровь. Так, что приходится покупать новый диван: обивку старого уже не оттереть. Обои, впрочем, остаются, а на них мелкие бурые капли. Любимого кота семилетней Тани, единственного её настоящего друга, усыпляют, потому что он мстит недоброму хозяину, гадя в тапки – и врут ей в глаза «отдали в частный дом, чтобы мышей ловил». «У тебя не будет ни котёнка, ни ребёнка», – раз за разом повторяет отец маленькой дочери, как будто зачаровывая, программируя.

Но самым жутким в этом монологе оказывается не перечисление жестокостей, а совсем детская, нерациональная, безусловная любовь девочки к своему отцу. Однажды, глядя на него, пьяного, опухшего, лежащего в полузабытьи, она переполняется такой нежностью и жалостью, что говорит: «Папа, я люблю тебя».

С инфантильным эгоизмом она выместит потом своё отчаяние на матери, уже после того, как та наберётся храбрости и сбежит от мужа сначала к своей пожилой матери, бабушке Тани, а потом, ненужная и там, в старую коммуналку. Совсем потерявшаяся в координатах «хорошо – плохо», напичканная социальными стереотипами о том, что женщина должна терпеть и сохранять семью любой ценой, не знающая, кому ещё проплакать свою боль от разрыва с отцом (теперь не только эмоционального, но и физического), героиня будет обвинять мать в том, что та испортила ей жизнь. Екатерина Гузёма заметила и описала в пьесе реальный психологический перевёртыш: выросшие в патриархальной культуре женщины, даже пострадав от действий мужчины, склонны оправдывать его и обвинять других женщин (хотя те тоже жертвы). Где-то на подкорке умных, рациональных, умеющих анализировать женщин до сих пор остаётся слепое пятно: мужчина прав, и точка.

Сказка не о золотой рыбке

Вся пьеса – долгий, подробный монолог героини. Обращённый то ли к залу (иногда актриса ломает «четвёртую стену», угощает зрителей конфетами «Раковые шейки»: «Ну кто так конфеты называет?! Как «Раковая опухоль». Не стесняйтесь, шуршите, ешьте конфеты, я отъела там уже»), то ли к девчачьему дневнику (однажды она нашла дневник матери и прочитала его – это совсем не удивляет, откуда взяться уважению к чужой приватности у ребёнка, выросшего без уважения к себе самому), то ли к рыбке в аквариуме. И только в финальной сцене оказывается, что золотая рыбка в маленьком круглом аквариуме – метафора её собственной беременности. Случайной, нежелательной. И весь её рассказ – объяснение нерождённому сыну, почему она не может, не должна его рожать. Нет, не потому, что в 16 лет стыдно и помеха учёбе. Её никто никогда не любил, и она никого не любила и вряд ли сможет полюбить, объясняет она светящемуся аквариуму, в котором медленно покачивается рыбка. Как же рожать ребёнка и не любить его? Весь путь героини таков, что даже сторонники демографической пропаганды вряд ли стали бы отговаривать её от выбора прервать беременность: её история – безжалостное подтверждение того, что нежеланный, ненужный ребёнок вырастает несчастным человеком, эмоциональным калекой. Зачем множить нелюбовь?

На первый взгляд, история, которую рассказала Катерина Гузёма, очень простая, бытовая, прямолинейная. Но стоит вглядеться в неё чуть пристальнее, вслушаться чуть внимательнее, и вот она уже становится похожа на шахматную партию, где каждый ход предопределяет следующий. И всё же остаётся выбор – сыграть защиту или нападение, проиграть или выиграть. В рассказе Тани разбросаны маячки: причины и предпосылки для каждого её решения, каждого поступка. Вот героиня называет своего неродившегося ребёнка Гошей. Так зовут её сводного брата, любимого (сын!) ребёнка её отца, родившегося во втором, «счастливом», браке. И когда она принимает решение прервать беременность, кажется, что она выбрала имя нарочно, чтобы заодно отомстить её счастливому сопернику, символически убить его. Но уже в следующую секунду появляется мысль: а если это та самая бытовая девчоночья магия? Дать своему ребёнку имя уже любимого мальчика, чтобы и ему дать эту силу – быть любимым? «Ни котёнка, ни ребёнка», – вспоминается снова. Но уже с новой интонацией: с удивлением, мол, что ж ты за меня решаешь, папа, я уже не с тобой, я сама по себе. Финал пьесы – психологически сложнейший, зыбкий, когда каждые несколько секунд зрители меняют мнение о том, что происходит на самом деле. Героиня навсегда травмирована, психологически зависима от своего отца, не верит в то, что может любить сама? Или, почувствовав в себе новую жизнь, освобождается от мрачной власти отца, находит в себе источник любви (в конце концов, даже отцу она признавалась в любви, и если сама сомневается в своей способности любить, то мы-то знаем точно: она умеет!). Делает выбор быть одной – или с ребёнком? Финал открыт и в пьесе, и в спектакле. Актриса с отчаянной стремительностью поднимает аквариум над головой: после такого замаха – только жахнуть об пол. Но гаснут софиты, звона не слышно, а когда свет возвращается, целый аквариум стоит на сцене, в нём безмятежно плавает золотая рыбка. Что дальше – сказка или реальность?

Продолжение следует...

Автор: Анна Вардугина

https://udmpravda.ru/2021/10/15/laboratornye-opyty/">Удмуртская правда 15.10.2021