Круг замыкается и все повторяется вновь. Предатели взбираются по чужим головам, а после сами оказываются сброшенными с вершин. Измена порождает измену, обманщики верят только обманщикам. Старый Лир выходит на сцену и вновь видит себя полным сил молодым человеком по имени Эдмонд. 

 В спектакле Петра Шерешевского «Король Лир» две сюжетные линии шекспировской трагедии сложены в одну. История Глостера и его сыновей становится рассказом о молодости Лира. Это он – негодяй Эдмонд, который теперь, на склоне лет, начинает вспоминать свою жизнь и осознавать кошмарную суть собственных деяний. Так продолжительная трагедия Шекспира превращается в двухчасовой спектакль без антракта, «сны по мотивам». С точки зрения переработки сюжета эти «сны» отличаются от классического текста примерно так же, как настоящие сны от реальности. Знакомые слова складываются в отличную от привычной историю, Корделия превращается в шута, прошлое и настоящее встречаются на одной сцене. 

«Старый король спросил двух дочерей, как сильно они его любят? Две старшие говорили много лживых, но лестных слов. А младшая ответила просто: люблю тебя, как свежее мясо любит соль. И отец в гневе прогнал ее», - так начинается одна старая английская сказка. Одна из первых мыслей, которая возникает при виде сцены, сплошь усыпанной чем-то мелким белым – соль? Песок? Не столь важно, что это было такое с технической точки зрения, важно, какой ассоциативный ряд способны вызвать эти маленькие крупинки. То ли перед нами сумрачная зима – время угасания и тишины, финальная часть цикла. То ли разбросаны несметные богатства Лира – не зря при дарении земли на голову Гонерильи высыпается полмешка этой «соли». А потом все те же крупицы начинают сыпаться сверху, из щели в поднятом над сценой огромном шкафу, они становятся похожи на песок из часов. Будто это время разбросано тут по сцене, спрятано в мешки – перемешавшиеся минуты существования Эдмонда Лира. 

Шкаф – один из центральных элементов сценографии, созданной художниками Александром Моховым и Марией Луккой – нависает над героями почти во время всего действия. Жутковатый эффект, который срабатывает не только в силу художественного впечатления, но и в буквальном смысле становится страшно за людей на сцене. Равно как захватывает дух и от первого появления гигантских катушек, на которых выезжают дочери Лира с мужьями. Еще не раз эти огромные конструкции прокатятся по сцене, станут инструментом дуэли Эдмонда и Эдгара, и зримым воплощением понятия «колесо судьбы». Они, как и колеса любви в одноименной песне, «едут прямо по нам, - и на каждой спине виден след колеи». 

В такой своеобразной сценографии почти осязаема мысль: есть незыблемое, а есть преходящее. Есть пыль и прах, в которые превратятся и король, и дочери, и есть нечто несоизмеримо больше и мощнее, то, что прокатится по тебе или нависнет над головой дамокловым мечом. Режиссер говорит со зрителем посредством практически беспрерывно переплетающихся друг с другом символов и метафор. Тот самый случай, когда только-только успеваешь расшифровать один символ, как тут же получаешь «вдогонку» еще три, а потом еще десяток, и все это минут за двадцать. А на двадцать пятой минуте случается что-то такое, что вмиг ломает сложившееся в голове понимание и заставляет переосмыслить увиденное заново. В этом отношении «Король Лир» из тех постановок, для которых хочется иметь возможность повторного (может быть и неоднократно повторного) просмотра. 

Два Лира – Игорь Василевской (Эдмонд, прошлое) и Николай Ротов (Лир, настоящее) ведут своеобразный диалог без прямого контакта. Николай Ротов не уходит со сцены на протяжении бОльшей части спектакля, ведь происходящее – проекция его памяти. Сложная и тонкая актерская работа, требующая постоянного внутреннего напряжения, но и приковывающая зрительское внимание. По ходу действия нет-нет, а отвлекаешься от прошлого на настоящее: а что же Лир, как он, преданный дочерями, теперь смотрит на свои доносы? В Эдмонде Игоря Василевского есть парадоксальная для подобного образа легкость. Но именно этой видимой легкостью существования его Эдмонд и страшен. Он пробует власть осторожно, словно наощупь и поначалу будто бы не всерьез, а продолжением детской игры с отцом и братом. Но ведь получается, и это ли не заманчиво для покорения вершин? Удалось – обманул, удалось – поверил!.. Тема предательства постепенно обретает новые краски, не условно-далекие средневековые, от которых современному зрителю легко отмахнуться – мало ли какие кровавые нравы царили в те времена. Как работают доносы, как поступают с неугодными, все это – под смутно различимую речь с характерным грузинским акцентом из радиоприемника, под удар настольной лампой, под удалую «советскую» пляску. Не Британия сотни лет назад, но близко, пугающе близко к дню сегодняшнему.

Есть у актеров Русского драматического театра Удмуртии одно удивительное свойство, которое два года назад покорило и Нижний, и, думаю, во многом им была «взята» в марте Москва – зал на масочном показе долго аплодировал стоя. Свойство это – умение работать в ансамбле, когда никто не тянет одеяло на себя, но каждый может «зажечься» от партнера, и появляется особая энергетика актерского взаимодействия, которую обязательно чувствует зритель. И еще заметнее становится яркая индивидуальность артиста, а потому в спектакле есть целая галерея интересных образов, или, учитывая особенность «угла зрения» - калейдоскоп людей из прошлого Лира. Андрей Демышев – верный Кент, Дарья Гришаева – эффектная Регана, Елена Мишина – властная Гонерилья. Старшие дочери в спектакле, в общем, не демонизированы. В них проступают из века в век неизменные черты женщин, уставших от необходимости заботиться о пожилых, не вполне здоровых родителях. Долг священен, разумеется, но кто сказал, что от него не устают? Противоположны по темпераментам их мужья: ведомый подкаблучник Альбани – Радик Князев, и жестокий решительный Корнуэл – Антон Петров. Разные характеры – один итог, все вместе или каждый в отдельности они готовы «проехаться» по королю, усугубляя безумие старика. 

Но, если в настоящем нет ни ответов, ни спасения, может быть, они есть в прошлом? Там, где рядом с Эдмондом еще есть брат и отец? Вадим Истомин делает Эдгара очень искренним и даже трогательным. Его выход с гармонью под личиной «бедного Тома», кажется, единственный момент в спектакле, когда зритель получает возможность улыбнуться, а после, вспомнив о контексте происходящего, испугаться собственной реакции. Обаятельный Глостер Михаил Солодянкин (Mihail Solodyankin) слеп еще до своего буквального ослепления – сам по себе слишком благороден и добр, чтобы быть подозрительным, видеть подлость в сыне. Как в кривом зеркале, ситуация отражается уже на склоне лет Эдмонда Лира. Он совершил слишком много предательства и зла, чтобы видеть чистоту и искренность Корделии. Ekaterina Loginova в этой роли делает удивительную, на мой взгляд, вещь – доносит до зрителя состояние того самого мудрого спокойствия, которое может быть обусловлено только большой любовью. Именно это чувство дает ей право так говорить с отцом, выдерживать удары и быть с несчастным королем до конца.  

В финале круг замыкается, и снова, как и в первых сценах-воспоминаниях, двое смешных мальчишек играют со своим отцом. «Я – царь горы!». Не боясь, падают спиной на руки друг друга – самое популярное упражнение «на доверие» обретает новые смыслы. Пока не придет осознание, а вслед за ним – раскаяние, колесо будет делать новый оборот. Эдмонд предаст Эдгара, жены-изменницы родят ему дочерей-предательниц, и все повторится. «Все поправимо?..» - говорит герой другой шекспировской пьесы. В физическом отношении, разумеется, нет, далеко не все. В духовном – другое дело. Лир сходит с ума и прозревает одновременно, обретая вдруг понимание вещей, ранее ему совершенно недоступных: раскаяние, любовь, прощение. И вот на берегу, вероятно, уже не в этом мире находящейся реки, сидят с ветками-удочками король и Эдмонд, - Лир, вышедший из круга. 

Автор: Irina Vinterle

https://www.facebook.com/irina.vinterle/posts/2202598573139737">Страница Irina Vinterle на Facebook