Московский театр «Практика» привез свой золотомасочный спектакль – «Петр и Феврония Муромские». Древнерусский текст Ермолая-Еразма зазвучал новыми красками, усиленный музыкальным сопровождением и современным видением этой истории.

Об этом театре и его работе мы говорим с исполнителями главных ролей – Инной Сухорецкой (Феврония) и Русланом Сабировым (Петр).

Верность знанию и чувствам / Взгляд Инны Сухорецкой 

- Как-то так счастливо сложилось, что я не попала в конкретную труппу, и у меня есть возможность играть в разных театрах, с разными режиссерами. Театр «Практика» небольшой, он не может себе позволить содержать труппу, да это и не нужно. Отсюда здесь какая-то свежесть. Одна труппа в театре – это уже единая семья, где все друг друга давно знают, понимают: они играют разные пьесы, но на одном ресурсе. А здесь собираются разные люди со своим мировоззрением, правилами, разным образом жизни, воздухом, настроением, возрастом, и не успевают притереться друг к другу. Под каждый спектакль обычно собирается новая команда: художник, композитор, актеры. В театре постоянна только техническая группа. 

Я попала сюда, когда худруком был Эдуард Бояков, и они себя позиционировали как театр современного текста. И на премьерах первый тост звучал за автора. 

В этом театре мы поставили спектакль со Светланой Васильевной Земляковой «Бабушки», который начали делать еще в ГИТИСе. Там аутентичный материал – реальные рассказы жителей русской деревни. И мы подумали, что звучание в современном театре тоже современного, но такого далекого от городского жителя текста будет необычно, возникнут дополнительные смыслы от этого сочетания. Пришли к Эдуарду Боякову с этим предложением, и уже на площадке «Практики» дорепетировали этот спектакль.

В 2010 году Иван Вырыпаев пригласил меня на спектакль по своей пьесе «Комедия», а потом спектакль «Иллюзии» по его же тексту. Когда худруком «Практики» стал сам Иван, он задумал спектакль по древнерусскому тексту Ермолая-Еразма «Повесть о Петре и Февронии». Его режиссером он пригласил Светлану Землякову, поставив задачи: сохранить древнерусский текст, сделать спектакль музыкальный и … детский. 

- И дети смотрят?

- Скорее подростки – все-таки он 12+, но смотрят здорово и прекрасно реагируют. А музыкальная часть в конце спектакля достаточно сложная и рассчитана на людей, которые уже могут своим вниманием управлять.  Подростки хорошо слушают и это, и когда их много в зале, спектакли проходят замечательно. 

- Насколько сложно читать древнерусский текст?

- Мы выпустили спектакль в 2014 году, показываем раз-два в месяц – текст давно лег в наши уста. 

- Русская православная церковь неоднозначно оценивает Февронию, которая женит на себе князя. А у вас она откровенно этим горда.   

- Мне кажется, я играю не совсем это. Она прозорлива и знала о своем предназначеньи. Это мы порой чувствуем и сейчас: у тебя нет никаких аргументов, но ты просто знаешь – так будет. Нередко девшуки признаются: «Увидела и поняла – он будет моим мужем» – а ведь еще и любви никакой нет. Ты просто знаешь. И Феврония знала и осталась верной этому знанию и чувству до конца.

- Кажется, что на сцене два спектакля: первый собственно итория, а второй – музыкальное повествование. 

- Соглашусь, потому что музыка, которую Александр Маноцков написал для нас специально, довольно самостоятельна. И мы долго думали, как ее встроить в спектакль: она была между частями, а в итоге сделали пятую часть – еще более музыкально аутентичную. История пересказана снова, но более сложным языком, и это становится оправой для всего спектакля. 

- Вы часто вывозите этот спектакль в регионы. Его по-разному воспринимают  в столице и в «гостях»?

- В Москве мы играем часто, и там бывает разная публика: порой прекрасная, порой сложная. А на гастролях я не могу вспомнить случая неприятия. Мне кажется, нестоличные зрители лучше. Мы на дневном спектакле в Ижевске боялись, что в зале соберут много детей. Сложно выводить разновозрастную публику на серьезные темы, надо будет как-то поподробнее играть. В зале не оказалось ни одного ребенка, но взрослые реагировали, как дети. У вас спектакль стал непростым для голоса: зал оказался больше, чем наш, подзвучки нет. Мы привыкли работать на нюансах, когда какие-то вещи звучат совсем тихо. Здесь пришлось от них отказаться, по-другому играть на зал. Но, кажется, мы с ним остались довольны друг другом. 

Играя, ты задаешь себе вопросы / Взгляд Руслана Сабирова

- Я пришел в «Практику» пять лет назад на спектакль «Петр и Февронья». Второй спектакль случился уже с Иваном Вырыпаевым –  «Mahamaya Electronic Devices». И шесть лет я работал в театре «Сатирикон» у Константина Райкина.

- Вы знаете Якова Ломкина, главного режиссера нашего Русского драматического театра?

- Да, мы с ним работали в одном спектакле, но в Ижевске на «Золотой маске» не встретились. 

- Что дает актеру работа в разных театрах? Ведь проще привыкнуть к одному стилю?

- Это гиблая дорога – привычка к одному стилю. Время меняется стремительно,  требования к актерам растут. Недавно я работал с Максимом Диденко, играл в спектакле «Черный русский», сейчас буду работать в спектакле «Бесприданница» – это совершенно другие жанры, совершенно другое существование. Если меня пригласят на принципиально новую работу, я с удовольствием в нее окунусь – только в этом есть какой-то путь, какое-то развитие. Все театры разные, разные режиссеры и направления, и в каждом надо работать по-другому, а значит, по-новому раскрыться. 

Наш русский современный театр потихоньку приближается к европейскому театру, где нет системы труппы. Я работал в Париже: на постановку там набирают артистов, отовсюду и разных, и быстро сплачивают команду. Артист должен держать себя в форме: обладать навыками владения своим телом, быть образован музыкально, знать языки… Это должна быть максимально насыщенная всем, чем можно, оболочка. 

В Париже я работал в «Трех сестрах» в постановке французского режиссера Брюно Нивера, играли на французском и на русском языках. Мы репетировали «Три сестры» и параллельно выпускали спектакль Робера Лепажа в соседнем театре дю Солей. Режиссеру выгодно работать с универсальным артистом – нам надо быть «всем». 

- Какой язык сложнее – французский или древнерусский?

- Особой сложности нет – я говорю на четырех языках: французском, испанском, татарском, русском. И вот теперь древнерусский для языковой практики появился. Язык – это музыка, так к нему и надо относиться. 

- Вы до спектакля знали историю Петра и Февронии?

- Отдаленно, в общем, как и все. Я только закончил институт, когда в «Практике» был объявлен кастинг на этот спектакль. Мне было 22 года. 

Когда мы начали углубляться в материал, читать на древнерусском языке, то стало понятно, что ты говоришь не абы про каких людей, что мы все одинаковы в своих взглядах на жизнь, и это постоянная борьба с собой. А что я делаю? Как я живу? С этих позиций я не могу говорить людям: «Ай-ай, это плохо!» 

- С мужской позиции вам жалко Петра, которого практически насильно женили? 

- Да правильно сделали! А то умер бы от своих язв. Каждого мужика надо брать под «уздцы»: мужчины, они как дети. Женщина – глава семьи.

- Вы признаете женское главенство?

- Вот здесь его можно спутать с феминизмом и другими подобные движениями, когда женшина хочет быть как мужчина: зарабатывать деньги, обладать постами и статусом. А я признаю природную мудрость женщины. Но она нуждается в мужской поддержке и защите. Мужчина – это стена, в первую очередь. Но нередко ее строит женщина. 

- Вы так выросли, работая над этим спектаклем?

- Конечно, но вдобавок и работая над своей личной жизнью в целом. Все очень тесно связано, всюду размышления, что такое хорошо, что плохо? И за ними – выбор человека. Так было испокон веков. 

- У актера есть выбор? Или вы беретесь за все, что предлагают?

- Слукавлю, если скажу, что выбираю. Но у меня была пара предложений, от которых я отказался. Меня жизнь оберегает от сомнительных постановок и режиссеров. Предложения бывают редко, но метко – 95% за то, что я соглашусь. И каждый раз это точно, и это там, где я должен быть. 

- Поездки в регионы не выматывают?

- Нет, я, наоборот, «за». Я сам из Казани, и туда этот спектакль, к сожалению, не ездил. Но я надеюсь, что на нас обратят внимание, и мы будем ездить больше, потому что сейчас театр переживает непонятное время: что мы хотим показать и о чем рассказать?

Легче показать про грязь. Про чистоту сложно. К тому же между зрителем и постановкой есть еще посредник, который продвигает спектакль. И тут его выбор, что показать зрителю, на что его ориентировать. Выбор, увы, не за актерами.

- Спектакль рассчитан и на детей. Вы их в Ижевске не увидели – расстроились?

- Нет, вообще не расстроились, потому что взрослый зритель дал реакцию детей. Мы не проиграем, если к нам придет полный зал взрослых или полный – детей. В первом случае взрослые передадут свои впечатления дома детям – посыл спектакля никуда не денется: всё придёт туда, куда надо. 

- Мне кажется, вы мудростью не менее богаты, чем женщины.  

- Ваши слова да Богу в уши, как говорила моя бабушка. Стать мудрым очень сложно, но актеру дают шанс для размышления истории, которые он играет. Каждая история не про «кого-то», «Петр и Феврония» про нас – про Инну и про меня.

Автор Юлия Ардашева

10.11.2019

Оригинал статьи